Конец VII в до н. э. — время больших волнений в политической и интеллектуальной жизни Греции. В число территорий, проявивших наибольшую активность, входил остров Лесбос. Митилены, одолев старого северного соперника Метимну, стали главным городом острова. Полис владел мощным флотом и держал несколько сильных колоний на азиатском побережье Эгейского моря. Контролируя, таким образом, торговые пути Геллеспонта, город имел широкую географию торговли и соответствующее влияние, на востоке и западе.
На смену простому укладу жизни и патриархальным традициям Гомера (XI—IX вв. до н. э.), пришел период блеска и роскоши. Митилены VIII—VI вв. представляли собой один из центров греческой «утонченности». Драгоценности, оружие, предметы обстановки, раскованные манеры Востока были представлены в Митиленах в таком же масштабе. Однако здесь этот Восток явился не в грубом виде, но с тем совершенным сдержанным искусством, которое характеризует греческую культуру в пору расцвета.
Раннее право «героев-вождей» сменила наследственная монархия. Монархию сменила олигархия, которая постепенно видоизменилась в аристократию. Период поздней аристократии, время Алкея, — период постоянных конфликтов между знатными семьями в борьбе за политическое главенство. Такие конфликты регулярно приводили к войнам, в результате которых власть узурпировалась тиранами. Демос, устав от беспорядка постоянных междоусобных конфликтов, повел собственную борьбу с аристократией. Социальное напряжение усугублялось давней войной с Афинами, которые захватили несколько лесбосских колоний в Троаде.
Во время этих политических волнений и трансформаций Лесбос превратился в своего рода малоазийский центр греческой цивилизации — и материальный, и духовный. Настоящий драгоценный камень Эгейского моря, с редким пейзажем, отличным побережьем и прекрасным климатом, Лесбос представлял собой превосходное место для жизни и созерцания. Митиленцам был доступен весь спектр «прекрасного» — от необыкновенной природы за городскими стенами до обыкновенной роскоши внутри них.
По традиции и происхождению митиленцы были связаны с полубогами и героями «эпических дней», которые еще не отошли в глубокое прошлое и продолжали влиять на восприятие мира. С другой стороны, островитян вдохновляли сообщения моряков и торговцев о происходящем на «загадочном древнем востоке» и «чуднoм новом западе». Во всех этих условиях природный поэтизм горожан был способен развиться до возможного предела.
Таким образом, Лесбос конца VII в. до н. э. представляется богатым, но не хвастливым; роскошным, но не расточительным; чувственным, но не развращенным. Остров стремился сохранять свободное право, признавал лидеров мысли по всей Греции; времена беспорядка в чувствах и хаоса в жизни, которые описывает Анахарсис Странник и которые предшествовали окончательному разложению и затем порабощению лесбосского общества, еще не пришли. Лесбос в это время находился в зените своего расцвета.
В этих условиях лесбосская (или эолийская) школа поэзии развивалась с такой скоростью, с таким блеском и совершенством, равных которому не было ни раньше, ни позже. Греческая мелическая поэзия, в течение столетия с тех пор как Архилох заложил ее основы, в песнях Сапфо и Алкея достигла такой высоты, к которой, как считается, более не приближалась. Однако в упадок эолийская школа пришла так же быстро. Хотя лесбосская лирика непосредственно влияла на мелическую поэзию более ста лет, и повлияла на лирическую поэзию Греции, Рима, нового и новейшего времени — эолийская школа не прожила такой долгой жизни, как, например, медлительная и не такая блистательная дорийская. Она ушла вместе с Сапфо, Алкеем и их менее одаренными современниками.
Ранние годы
Алкей родился во второй половине VII в. до н. э. (вероятно, в самих Митиленах), и был современником и соотечественником Сапфо и Питтака (651—569 до н. э.), диктатора Митилен и одного из Семи мудрецов. Конкретных сведений о происхождении Алкея, родителях, жене или детях не сохранилось. Известно, что у него было два брата — Кикис и Антименид. Антименид упоминается и в древних источниках, и самим Алкеем; в сохранившихся текстах Алкей также приводит имена некоторых друзей и близких; важно его известное обращение к Сапфо.
В середине VII в. до н. э. в Митиленах происходит упразднение царской власти, место которой заняла олигархия царского рода Пенфилидов. Вскоре власть Пенфелидов пала в результате заговора, и между ведущими аристократическими семействами разгорелась борьба за первенство. В 618 власть в городе захватил некий Меланхр (по свидетельствам древних авторов, первый тиран Митилен).
В борьбе с тиранией Меланхра объединились различные слои населения города; в конфликте против Меланхра принимали участие братья Алкея и будущий тиран Питтак. Между 612 и 608 Меланхр был свержен и убит. Самому Алкею в это время могло быть от 8 до 18 лет, и он мог принимать участие в этом конфликте.
События, приведшие к свержению Меланхра, трактуются по-разному. Некоторые рассматривают их как этап междоусобной борьбы, относя Меланхра и Питтака к аристократам. Другие — как этап становления демократии, относя Меланхра и Питтака к лидерам противоборствующих групп митиленских демократов. В последнее время Питтака принято считать лидером не всего демоса, но только высшего слоя. Так или иначе, союз братьев Алкея и Питтака объясняется как временное совпадение интересов в борьбе с тиранией Меланхра.
Война с Афинами
Незадолго до 600 г. обостряется внешний конфликт между Митиленами и афинскими колониями Ахиллеем и Сигеем на Геллеспонте. Эти колонии долгое время находились под контролем Митилен, но в период смут перешли к Афинам, что вызвало напряжение и постоянные столкновения. Афины оспаривали право Митилен на эти территории; по представлению афинян, на земли древнего Илиона эолийцы имели не больше прав, чем сами афиняне и все другие, кто помогал Менелаю отомстить за похищение Елены.
В битве за Сигей, в личной схватке военачальников Питтак победил своего оппонента Фриона, олимпийского победителя-пятиборца. (Питтак набросил на врага сеть и заколол трезубцем; этот способ боя впоследствии был принят у ретиариев, римских гладиаторов, вооруженных также, трезубцем и сетью.)
Однако, хотя командующий афинян был убит, митиленцы потерпели поражение. Алкею, который принимал участие в битве, пришлось спасать жизнь бегством бросив оружие. В столкновениях он проявил себя храбрым и умелым солдатом; брошенный щит попал в руки афинян, которые повесили его в храме Афины в Сигее, как большой трофей. Позже Алкей воспел это событие в песне и послал ее на Лесбос, адресовав своему другу Меланиппу. В песне упоминаются факт бегства и украшения щитом стен храма; фрагмент песни сохранился [9].
Война с Афинами закончилась вмешательством Периандра, тирана Коринфа; Периандр восстановил для каждой стороны контроль за исходными территориями, оставив тем самым Сигей за Афинами.
Первый конфликт с Питтаком
После убийства Меланхра тираном Митилен стал Мирсил. Каким образом это произошло, как и о тирании Мирсила вообще, известно очень мало. Однако достоверно, что позиция Питтака, бывшего союзника Алкея и его братьев, через некоторое время изменилась. Питтак выступил на стороне тирана и некоторое время был его соправителем.
Когда это произошло, Алкей напал на Питтака в стихотворениях, которые у поэта можно посчитать наиболее оскорбительными. Алкей называет Питтака «притонов низких завсегдатаем», «жирнобрюхим», «злодеем», «проходимцем» и т.д. [25]. Диоген Лаэртский сообщает: «Алкей обзывал его „плосконогом”, потому что он страдал плоскостопием и подволакивал ногу; „лапоногом”, потому что на ногах у него были трещины, называемые „разлапинами”; „пыщом” — за его тщеславие; „пузаном” и „брюханом” — за его полноту; „темноедом” — потому что он обходился без светильника; „распустехой” — потому что он ходил распоясанный и грязный».
Разрыв Питтака с Алкеем и его группировкой трактуется также как результат политики Мирсила, который учитывал интересы высшего слоя демоса. Благодаря этому стал возможным компромисс Питтака, предводителя верхушки демоса, с Мирсилом и невозможным — с аристократами во главе с Алкеем. В результате этих событий фракция Алкея оказалась в изгнании; они бежали в другую часть острова, в город Пирр.
Алкей находился в Пирре до смерти Мирсила. Когда точно умер Мирсил, и умер своей смертью или насильственной — неизвестно. (Сохранился фрагмент стихотворения Алкея, в котором о смерти Мирсила поэт сообщает с искренней радостью [8]; Этой песне, от которой сохранилось начало, подражает Гораций в оде на смерть Клеопатры.) Вернувшись в Митилены, группировка Алкея повела борьбу с Питтаком. Однако Питтак к этому времени имел достаточный контроль над городом; выступления Алкея обернулись для него новым изгнанием, и аристократы были вынуждены бежать, и на этот раз покинуть остров.
Второе изгнание
С этого времени отсутствуют упоминания о втором брате Алкея, Кикисе (возможно, ввиду его смерти, либо во время конфликта с Питтаком, либо ранее, во время войны с Афинами.) Страбон сообщает, что будучи в изгнании Алкей побывал в Египте и в одном из стихотворений описал дельту Нила (стихотворение не сохранилось). Также возможно, что Алкей побывал во Фракии; в одном из стихотворений он восславляет Гебр как самую прекрасную реку [42], что, как замечает Bergk, может быть результатом такой поездки 9как и описание зимы во фрагменте [28]).
Антименид побывал еще дальше; в Вавилоне он служил в армии царя Небухаднеззара (630/605—562), где как доблестный воин заслужил высокую репутацию. Антименид, вероятно, принимал участие в завоевании Иудеи и разгроме Иерусалима в 587. Страбон сообщает, что Антименид «по словам Алкея, выиграл большое сражение и спас их от тяжких несчастий». (По возвращении Антименида домой, Алкей приветствует брата [10] и упоминает об одном из военных подвигов, за который вавилоняне наградили его мечом с рукоятью из золота и слоновой кости.)
Пребывая в изгнании, аристократы продолжали интриговать против городского правления. (Возможно, что реальной причиной связи Антименида с вавилонянами было заручиться поддержкой царя в противостоянии с демагогами.) Партия аристократов приобретала такую силу, что угроза их возвращения на Лесбос в виде военного вторжения становилась реальной. Митилены поддались страху; в 589 (или 590) был избран эсимнет (должностное лицо, наделенное чрезвычайными судебными полномочиями, призванное урегулировать внутригородские волнения, споры, разногласия). Им стал Питтак (об этом сообщает Аристотель со ссылкой на Алкея). Питтак получил срок полномочий в 10 лет и должен был укрепить город и возглавить демократов в вероятном конфликте с аристократами, лидером которых стал Алкей.
Питтаку в это время было 62 года. Он родился в Митиленах, но семья его была не коренной — мать лесбийка, отец, Тиррадий (или Хиррадий) — из Фракии (за что многие называли его варваром и обвиняли напр. в неумении «сложить два слова», как Продик в диалоге Платона «Протагор»). Питтака чтили не только за героизм на войне и благоразумие в политике, его причисляли к Семи мудрецам дервности, приписывали ему много афоризмов, которые сохранились до наших дней. Питтак писал элегические стихи, от которых сохранился фрагмент:
С луком в руках и с полным стрелами колчаном
пойдем на злого недруга:
нет у него на устах ни слова верного
двойная мысль в душе его.
В целом Питтак изображался как мудрый, умеренный правитель, стремящийся ко благу родного города. В то же время показательны такие свидетельства как напр. сохранившийся фрагменту популярной «мельничной песенки»:
Мели, мельница, мели,
и ты, Питтак, мели,
в великих Митиленах властвуя.
Стихотворение также примечательно с точки зрения вопроса о социальном происхождении Питтака. Этот народный текст, подлинность которого не оспаривается, трактуется как свидетельство того, что Питтак владел мельницей или пекарней как «новый аристократ» и добивался политического влияния с помощью приобретенных средств (несмотря на пояснения Клеарха о том, что Питтак «молол зерно вместо занятий гимнастикой»). Такая «новая аристократия» естественным образом вступала в конфликт с подлинной, родовой, к которой принадлежал Алкей. Как только Питтак прекратил союз с Алкеем, последний сразу проявил возмущение низким происхождением Питтака.
Среди прочего Алкей упрекает Питтака в том, что тот занимается позорным «нецарским» трудом (каким могли быть молотьба или выпечка хлеба). Во фр. 11 Алкей называет Питтака κακόπατρις, «несчастье отечества». Как неоднократно отмечалось, термин «какопатрид» имел социальный смысл и употреблялся в противоположность другому — «эвпатрид» (представитель родовой знати). Негодуя по поводу избрания Питтака эсимнетом, Алкей в первую очередь подчеркивает его низкое происхождение как фактор, едва ли не кощунственный для института власти. (Тот факт, что Питтак был женат на представительнице царского рода Пенфилидов, приобщить его к «чистой» аристократии не мог.)
Последние годы
Около 585 Алкей, во главе своей партии, вернулся на остров, но был побежден. Питтак таким образом выполнил одну из главных задач, так или иначе уничтожить политическое влияние аристократов. Тем не менее, он освободил Алкея (отметив, по словам Гераклита, что «лучше простить, чем мстить»). Этим Питтак еще более укрепил в городе свой авторитет; такой шаг со стороны Питтака был, скорее всего, элементом программы по укреплению своей популярности и влияния — Алкей был не только врагом отечества, но также личным врагом правителя. С другой стороны, принеся Алкея в жертву своей личной ненависти, Питтак тем самым возбудил бы еще большую ненависть со стороны аристократов. Алкей принял такой поворот судьбы хладнокровно и обратился к жизни мирного горожанина.
К этому времени Алкей достиг средних лет (35—41); хотя исторические сведения об Алкее с тех пор отсутствуют, по некоторым сохранившимся фрагментам (напр. фр. 37) можно сделать вывод, что он дожил до глубокой старости. Питтак правил городом до 579 г., когда, по истечении своих полномочий, отказался от переизбрания. Он прожил еще 10 лет и умер в 569 г. в возрасте 82 лет.
Новая силлабо-метрика
Алкей (вместе с Сапфо) принадлежит к эолийской мелической школе — новому этапу развития древнегреческой поэзии. Школа положила начало новой системе стихосложения, силлабо-метрической, основанной на силлабическом и метрическом принципах:
То есть, силлабо-метрический стих — это стих, в котором:
Изменение любого из этих трех параметров (за некоторыми четко обозначенными исключениями) нарушает уникальность стиха и приводит к формированию нового стиха. В этом заключается главное отличие силлабо-метрического стиха от метрического, которым писали до Алкея и Сапфо.
Для метрического стиха важна последовательность иктов, ритмических ударений; при этом имеет значение только количество просодического времени между иктами. Напр. для героического гекзаметра между арсами (долями стопы, на которые приходится икт) необходимо время в две моры; учитывая, что долгий слог равнялся по длительности двум кратким, два кратких в гекзаметре регулярно заменяются одним долгим, и гекзаметр таким образом мог принимать 32 реализации, от
Для силлабо-метрического стиха важна последовательность долгих/кратких слогов; то как слоги располагаются друг относительно друга. Замена двух кратких слогов одним долгим и наоборот в силлабо-метрике недопустима. Напр. Алкеев десятисложный стих
Отсюда, силлабо-метрические стихи не рассматривались как состоящие из каких-либо стоп; стих в силлабо-метрике сам по себе являлся структурной ритмической единицей, из которых формировалась строфа. Деление силлабо-метрического стиха на стопы возникло в позднейшее время для удобства метрического анализа и являлось в известной мере условным. Напр. Большой сапфический стих
—u—u—uu—u—u можно рассматривать как дитрохей + дактиль + дитрохей(—u¦—u|—uu|—u¦—u, дактилический принцип), и как дитрохей + хориямб + ямбический каталектический метр(—u¦—u|—uu—|u—¦u, хориямбический принцип), и как амфимакр + амфибрахическая диподия + трохей(—u—|u—u|u—u|—u) и т. п.Наибольшее распространение получил хориямбический принцип, так как хориямб
—uu— наиболее явно вычленяет ритмическое ядро силлабо-метрического стиха, напр. Большой асклепиадов стих разлагается на трохей/спондей + три хориямба + ямб/пиррихий, причем возникающие ритмические паузы при таком делении как правило являются не цезурами, а диерезами (то есть не рассекают стопу, а разделяют смежные стопы), что наиболее полно характеризует ритмические свойства стиха:—x|—uu—||—uu—||—uu—|ux. По этим причинам икт в силлабо-метрике не является функциональным ритмическим элементом и при анализе стихов как правило не рассматривается.
Силлабо-метрическая поэзия часто называется логаэдической (от др.-греч. λογοειδής, прозаически-стихотворной), а силлабо-метрические стихи — логаэдическими, или просто логаэдами. Не разлагаясь на стопы и считаясь самостоятельной единицей ритма, логаэды получали название по именам поэтов, которые использовали их раньше или больше других: алкеев стих, асклепиадов стих, гликоней, сапфический стих, фалекий, ферекратей и т. п.
Происхождение и традиция
В разработке силлабо-метрических стихов Алкей и Сапфо опирались на традицию не дошедшего до нас народного песенного стиха. Что считать началом эолийской мелической школы, установить трудно (как вообще невозможно установить, когда возникла лирическая поэзия). На смену эпике пришла элегия (в которой эпическая метрика подверглась некоторым вариациям), элегию сменила ямбография, после чего, интегрируя все предшествующие достижения, появилась эолийская мелика, собственно силлабо-метрическое стихосложение.
Техническим развитием новая силлабо-метрическая школа обязана в первую очередь Архилоху. У Архилоха впервые встречается ямб, трохей, сочетания ямба с трохеем (т. е. хориямб). Влияние Архилоха на новых эолийских отмечает напр. Гораций:
Властная муза Сапфо соблюдала размер Архилоха,
Как соблюдал и Алкей, хоть писал об ином и иначе
Он не стремился пятнать словами чернящими тестя,
Он не свивал для невесты петлю позорящей песней.
Epist. I 19, 28—31 (пер. Н. Гинцбург)
При этом сам Архилох, по-видимому, уже испытал влияние народного логаэдического стиха; в одном из фрагментов он сообщает, что «сам начал петь пеоны лесбосским слогом».
На становление силлабо-метрики должен был повлиять так же Терпандр (первый поэт-мелик, с которого ок. 700 г. до н. э. началась лирика Спарты). Тексты Терпандра практически не сохранились, но по единичным отрывкам и свидетельствам древних авторов можно сделать вывод, что он, возможно, ранее Архилоха начал использовать размеры, отличные от дактиля — ямб и трохей.
Быстро развившись, эолийская школа оказала определяющее влияние на всю современную и последующую поэзию; этому не смог помешать даже локальный диалект, на котором писали новые силлабо-метристы. Характерные особенности новой школы — адаптация эпических форм, личный характер песни, формализм, допускающий исполнение на застольях и пиршествах — очевидны для всей монодической лирики, до эпохи Горация и после него.
Господство эолийской школы очевидно также из факта, что почти все греческие поэты писали метрами, которые были изобретены и доведены до возможного совершенства эолийцами. Также, почти все последующие поэты в той или иной мере пользовались эолийским диалектом. Феокрит делает так в трех идиллиях; Анакреонт, создатель иного класса поэзии, так или иначе находится под сильным влиянием лесбосcцев. Сапфо гордится превосходством школы в таких своих строках («превосходит певец лесбосский всех чужеземных»).
Некое универсальное признание превосходства лесбосской школы запечатлено в мифе об Орфее. Когда Орфея разорвали на куски яростные фракиянки, его голова была брошена в Гебр (по Алкею, самую прекрасную реку). Поток вынес голову в море, к берегам Лесбоса, где ее стали хранить как великую ценность. Лиру Орфея привезли в Митилены, где она хранится в храме Аполлона, подвешенная на стене.
Сохранившиеся фрагменты
Объем сочинений Алкея в свое время должен был быть значительным. Гефестион утверждает, что Аристофан и Аристарх, известные александрийские грамматики, составили свод комментариев к Алкею в десяти книгах. Число книг косвенно подтверждается Афинеем; он цитирует фрагмент, который обозначает как седьмой из десятой книги. Гефестион не упоминает, каким образом тексты были поделены на книги — хронологически, метрически или тематически.
Уцелевшие стихи Алкея сохранились либо в передаче поздних античных авторов, либо на египетских папирусах II—III вв. н. э.. Из предположительных десяти книг сохранилось лишь около 500 строк в целом, и эти строки дошли до нас в основном благодаря цитатам у Афинея, Аполлония, Гефестиона, Страбона, Гераклида и некоторых других, менее известных античных авторов.
Исследователи считают, что «злую шутку» в утрате текстов сыграл сам диалект, на котором писал Алкей; с течением времени эолийский греческий VI в до н. э. становился все менее распространен и доступен.
Кардан утверждает, что многие работы античных лириков были сожжены Григорием Богословом в 380-м. Однако, если такой факт имел место, едва ли Григорий Богослов мог сжечь все копии текстов, которые существовали. Известно напр. что грамматик Гораполлон, работавший в Александрии и Константинополе в V в., написал на Алкея свой комментарий. Скалигер утверждает, что «древние лирики все-таки были сожжены», позже, в Риме и Константинополе, около 1073-го папой Григорием VII. Это сообщение нигде более не подтверждается; опять же, если факт этого «аутодафе» имел место, вряд ли сожжены были все копии, которые существовали.
Таким образом, представляется, что работы Алкея (как и многих других древних поэтов) по-прежнему могут быть обнаружены и восстановлены. Такая надежда имеет под собой основания; в течение последний 150-и лет в Египте были найдены папирусы с ранее неизвестными текстами Герода, Вакхилида, Сапфо, Алкмана и некоторых других, менее признанных мастеров.
Тематика
Сохранившиеся фрагменты охватывают широкий спектр тем, которые принято делить на пять классов: 1) гимны богам (пеаны), 2) бунтарские песни (стасии), 3) застольные песни (сколии) 4) любовные песни (эротика), 5) прочее.
Пеаны, гимны в честь богов (Афины, Аполлона, Гермеса, Ареса, Эроса и др.), а также в честь полубогов и героев (Диоскуров, Ахилла, Аякса и др.) составляли значительную часть стихотворений Алкея. Эти песни вкратце перечисляли достоинства богов, их деяния, события жизни, и содержали просьбы о благосклонности (чаще всего о помощи в борьбе с врагом или о возвращении на родину). Будучи рассчитаны на широкую аудиторию, гимны были известны повсюду. По сохранившимся фрагментам представляется, что Алкей писал гимны глубокой разработки, но основная часть из дошедшего представляет собой чистую мелику — монодические произведения субъективного плана, выражающие концепцию автора, исходящую из личной апперцепции и опыта, и предназначенные для исполнения под аккомпанемент простого инструмента (лиры, кифары).
С политической деятельностью Алкея тесно связаны стасии, составляющие основную часть его текстов. Стасии предназначались для декламации в кругу «товарищей по борьбе» — членов гетерии, собравшихся на культовый симпосион. Стасии в непосредственной форме выражали чувства и взгляды общественной группы, вовлеченной в борьбу за власть. Наиболее знаменит стасий (сохранилось начало), где Алкей рисует свою гетерию в образе корабля, застигнутого бурей, заливаемого волнами и близкого к крушению. Образ позднее был истолкован как аллегория государства, раздираемого внутренними конфликтами (хотя Алкей имел в виду именно судьбы своей гетерии и опасности, грозящие ей в борьбе за власть). Этот образ оказал влияния на Горация, который в своих одах таким же образом рисует Римское государство.
К стасиям Алкея близки по духу его сколии, застольные песни. Для этого жанра характерно сохранившееся начало песни, в которой поводом к застольному собранию является радость при вести об убийстве тирана.
Меньше всего сохранилось фрагментов из эротиков, любовных песен (эта часть наследия Алкея лучше известна по свидетельствам Феокрита). Среди немногочисленных фрагментов обращают на себя внимание отрывок серенады у дверей возлюбленной; жалоба девушки, пораженной любовью; песнь о власти любви над Еленой (которой это чувство велело бросить мужа, бежать с Парисом и стать причиной кровавой войны). Сохранились стихотворения о возлюбленном Алкея (эроменосе — юноше, состоящем в интимной связи со взрослым мужчиной, которого называли эрастес).
Художественные достоинства
В наше время все больше исследователей присоединяются ко мнению Афинея, который утверждает, что Алкей был величайшим поэтом всех времен. В разнообразии тем, в утонченности ритма, в безупречном совершенстве стиля (очевидным даже по скупым фрагментам) Алкей ставится выше всех прочих, в том числе меликов Алкмана, Стесихора, Пиндара, трагиков Эсхила, Софокла, Еврипида. Считают, что Алкей превосходит даже Сапфо, свою более глубокую, более деликатную и, возможно, более вдохновенную современницу.
Сила описательности Алкея — высочайшего порядка; его картины натуральны и ярки; у него нет ни слова, которое было бы лишним, или которого бы не хватало. Читая фр. 30, можно ощутить знойное дыхание летнего поля; читая фр. 28 можно услышать треск очага и плеск лесбосского в старом бочонке. «Кораблекрушение» необычайно реалистично; «Заговорщикам» дает нам законченную картину всей амуниции поэта, во всех деталях.
Алкей — мастер аллегории, его стилистические и семантические фигуры совершенны; сравнения, которые он использует, просты и замечательны. В выборе прилагательных и уместности эпитетов Алкею не находят равных. Алкей интенсивно пользуется сонорикой; в дошедших текстах постоянно встречаются превосходные аллитерации.
Как любого поэта, Алкей находит вдохновение в пейзаже и природных явлениях. Это особенно очевидно по строкам-приветствиям весне; описаниям зимы и лета, шторма на море; зарисовках оленя, морской раковины, дикой утки [40]; обращению к реке Гебру [42].
По анализу текстов, главным поэтическим образцом для Алкея представляется Архилох. В некоторых фрагментах прослеживается также влияние Гесиода (такие фрагменты — близкая имитация некоторых мест из «Трудов и дней», напр. фр. «Лето» [30]); прослеживается также влияние эпики Гомера.
Самому Алкею больше всего подражали у греков — Феогнид и многие трагики, у римлян — Гораций. Гораций, как представляется, был обязан Алкею многим — даже в том скудном наследстве, которое нам досталось, мы находим массу материала, имитированного Горацием и метрически и семантически, местами почти пословно, иногда целой строфой. Гораций изучал и адаптировал и других греческих лириков, но своим главным образцом сам признает Алкея. Почти все размеры, которые используются у Горация, представлены у Алкея. Существует мнение, по которому многие оды Горация — почти прямой перевод недошедших до нас песен Алкея.
Во времена Горация в среде образованных римлян Алкей имел такой же статус, как в аналогичной среде сегодня — сам Гораций. Сравнение песен Алкея с имитациями Горация служит только в подтверждение мастерства римского поэта. Тем не менее, Горацию не удалось передать подлинного огня и энергии прототипа своих работ. В этом он терпит такую же неудачу, какую в свое время потерпел Катулл, пытаясь перенести в перевод «Песни к Анактории» и «Эпиталамия» подлинный дух Сапфо.
В древности Алкей пользовался высочайшей репутацией. Он входил в число Девяти лириков, причем некоторые критики превозносили его над прочими. Афиней утверждает, что Алкей был величайшим поэтом всех времен. Тексты Алкея были предметом изучения и преподавания в школе; Аристофан и Аристарх, прославленные александрийские грамматики, Хамелеон и Дикеарх, ученики Аристотеля, Каллиас Митиленский, Гораполлон составляли к работам Алкея детальные комментарии. Дионисий Галикарнасский отзывается об Алкее так: «Заметь у Алкея возвышенность, краткость и сладость, которые сцеплены с жесткой силой; его блестящие образы, ясность, нетронутую диалектом; отметь выше прочего, как он выражает свое отношение к делам общественным».
Алкей — поэтический наставник Горация, который превозносит его в Оде II 13:
...И те обители блаженных,
Где на лесбосских тоскует струнах,
Сапфо, томясь о девах Эолии,
И где Алкей, взмахнув золотым смычком,
Поет так звучно грозы моря,
Грозы изгнаний и сражений грозы.
Словам, достойным священнодействия
Дивятся тени в чинном безмолвии,
Что вновь сдвигаются, заслышав
Песнь про бои, про царей сверженье.
(Carmina II 13, 24—32; перев. Церетели Г. Ф.)
В Послании I 19 Гораций гордится тем, что первый «прославил Алкея по Риму»:
...Музу его, что забыта у нас, я из лириков римских
Первый прославил: несу неизвестное всем и горжусь я —
Держат, читают меня благородные руки и очи.
(Epistulae I 19, 32—33; перев. Гинцбург Н. С.)
И личный, и общественный образ Алкея пострадал от рук многих современных критиков. Алкея изображали как политического плута и мятежника, пустого военного щеголя; в личной жизни — как пьяницу и распутника. Такая «алкеевская традиция» возниклаеще в древности, и, возможно, основана на утверждениях Квинтилиана о том, что Алкей регулярно создавал обсценные тексты. Квинтилиан, в Книге X «Риторических наставлений», об отношении Горация к Алкею напр. замечает: «По некоторой части своих работ, золотым плектром его награждают заслуженно — там где он нападает на тиранов и во многом содействует нравам; слогом он краток, возвышен и тщателен, часто звучит как оратор; но опустился до забав и страстей, все же способный к большему».
Сама же идея обвинения Алкея в «распутстве» базируется на христианском восприятии «морального кодекса» греков VII в до н. э. Известный в свое время профессор Фелтон (Гарвард), например, цитируя переводы некоторых застольных песен, заявлял: «Не следует удивляться безумию и безрассудству в жизни человека, столь преданному богу вина... Нельзя уважать образ, столь запятнанный хвастовством, крайностями и, возможно, распутством. Он был беспринципен, яро ненавидел людей, которые хоть чем-то его задевали, он злословил и клеветал на них без меры и всяких приличий».
Такое восприятие личности Алкея является результатом распространенной ошибки анализа фрагментов (которые сами по себе беспорядочны и скудны) в отрыве от их контекста. Алкей на протяжении многих лет возглавлял партию, несколько поколений державшую власть в государстве; едва ли он был только пьяницей и пижоном. Обвинения Алкея в пьянстве основаны только на содержании сколий (застольных песен), и на том, что такие сколии составляют большую часть дошедших фрагментов. (Последний факт выступает не сколько против Алкея, но, как представляется, в целом против таких людей, которые обращались в первую очередь к алкогольному содержанию стихотворений, отчего из последних сохранились лучше всего именно сколии.)
По сохранившимся фрагментам можно напр. сделать [спорный] вывод, что Алкей совершенно не признает неторопливого, умеренного пития вина, что ему близка только «буйная пирушка», и чтобы начать пить, для Алкея «хорош любой повод» зимнее ненастье, летний зной, приближающийся конец дня, важное событие, радость, или печаль (от которой вино — лучшее лекарство).
Алкей, как все греки, любил вино, и воспевал само вино, а не пьянство, что видно напр. по фр. [35]. Лесбосское же вино во все времена считалось одним из лучших (вспомним упоминания об этом вине, например, у Горация). Греки были умеренны, пьянство не входило в число их пороков; вино следовало разбавлять водой, и когда Алкей обвинял Питтака в употреблении неразбавленного вина, то по существу оскорблял его [25]. (Ср. со сколиями Алкея восклицание Катулла:
Ты ж, погибель вина — вода, отсюда
Прочь ступай! Уходи к суровым, трезвым
Людям: чистым да будет сын Тионы!
(XXVII, 5—7; перев. Шервинский В.)
Рассуждая таким образом, еще в большем пьянстве можно обвинить Горация.)
Сохранившиеся фрагменты сколий Алкея как правило приводились для демонстрации их универсального характера — такие песни можно было исполнять в любом случае, где собиралась компания, от вечеринки в кругу «своих» избранных, до большого государственного торжества.
Известный фрагмент [9] содержит упоминание самого Алкея о собственном бегстве с поля боя во время войны Митилен с Афинами. По причине этого факта многие современные исследователи подвергают храбрость Алкея сомнению. Однако разгром был полным, армия Митилен бежала вся; спартанский военный кодекс не был принят ни в Афинах, ни в Митиленах, и если бы в подобном бегстве можно было найти какой-то позор, едва ли Алкей стал бы упоминать о подобном факте собственной биографии в стихотворениях. Как бы то ни было, этот факт не повлиял на оценку храбрости Алкея у самих древних. Афиняне посчитали его достойным врагом — брошенный Алкеем на поле брани щит как большой трофей был подвешен на стене храма Афины в Сигее.
Ни в одном стихотворении Алкея мы не находим следов трусости и малодушия, ни в одном свидетельстве древних — намека на отсутствие храбрости на протяжении всей его жизни, которая была полна конфликтов.
Оружейная ода» в современной критике часто приводится в доказательство мнения, что Алкей был не более чем военный пижон, который любуется своей амуницией и втайне страшится настоящих будней войны. Профессор Фелтон: «Самый большой фрагмент, дошедший до нас от Алкея, — блестящее описание амуниции, которой поэт украсил собственное обиталище. Элемент подобного военного пижонства доказывает, что поэт посвятил себя показухе и безделушкам войны, а не настоящим ее лишениям».
В то же время последняя строфа этой оды демонстрирует, что Алкей здесь воодушевляет соратников продолжать то, «за что взялись». Вообще, единодушное мнение древних источников в отношении храбрости и решительности Алкея противоречит подобным современным выводам.
Профессор Фарнелл, восхваляя художественное достоинства стиха Алкея как формы, утверждает, что истинной поэзии в его сочинениях нет: «Безупречный стиль и неослабная энергия чувства заслуживают величайшего восхищения, но то нечто, что мы разыскиваем в большой поэзии, у Алкея отсутствует. Глаз поэта должен „воспарять от земли к небесам, с небес нисходить на землю”, но взгляд Алкея остается прикован к земле, поэт никогда не перенесет нас с собой в мир идеального. Его наглядные пассажи, со всем их живым реализмом, не освещены ни лучом воображения. Они лишены очарования, как известное у Алкмана εὕδουσι δ’ ὀρέων κορυφαί τε καὶ φάραγγες, или дифирамбического экстаза, с которым Пиндар воспевает приход весны. Даже строфа, в которой звучит истинно высокая поэзия ἦρος ἀνθεμόεντος + ἐπάιον ἐρχομένοιο — всего лишь прелюдия к приглашению на чашу вина. На самом деле Алкей демонстрирует, что поэзия для него — простое украшение или игрушка, но вовсе не суть жизни. Большинство его стихотворений можно отнести к Паройниям или Сколиям, и только по причине этого одного нам следует ожидать, что поэт взывает к симпатии своих веселых товарищей, но не к возвышенному поэтическому образцу. Тем не менее, в своем роде поэзия его замечательна, а в разнообразии и силе ритма Алкей превосходит свою более одаренную современницу Сапфо. Мы будем разочарованы только тогда, когда попытаемся усмотреть в Алкее большого духом мыслителя».
Возможно, в сохранившихся фрагментах усматривается и недостаток глубокого поэтического духа, и возвышенности воображения, и тому подобного — что с избытком представлено у Сапфо. Изучая дошедшие до нас тексты, нужно рассматривать также условия, при которых фрагменты сохранялись. Большинство фрагментов Сапфо и других лириков цитировались как образец поэтической красоты и художественного превосходства. Алкея цитировали по другим причинам. Афиней цитирует застольные песни в иллюстрацию того, что Алкей сочинял их для каждого нового случая, «Оружейную песнь» — того, что музыка есть лучшее побуждение к доблести. Некоторые фрагменты цитируются в работах по лексикографии для иллюстрации функции определенного слова; некоторые — у грамматиков для иллюстрации синтаксической конструкции; в руководстве по метрике — как пример превосходного метрического образца; в работах по истории, географии, философии — в доказательство аргумента.
Но даже дошедшее в таком виде содержит немало фрагментов, утверждающих, что «разум поэта воспарял высоко над пиршественным столом и политической склокой». Один из очевидных в этом отношении текстов «Крепость города — его защитники», фр. Bergk 22. Фрагмент — все что осталось от поэмы, которая представляется подлинно великой. Алкей утверждает сила и мощь полиса слагаются не из камня и дерева, но из благородства и храбрости горожан. О впечатлении, которое утраченная поэма производила на древних, можно сделать вывод из замечания Аристида: «Мне кажется, среди всех людей только один Фемистокл показал верно — во всяком случае, постарался — что значат слова древнего поэта Алкея, которые переходили из уст в уста и сохранились таким образом: „Не лес, не камень и не искусство зодчих возводит город; где и когда найдутся люди, готовые себя защищать — там всегда будет город и крепость”».
Во времена поздней античности и раннего средневековья, когда тексты Алкея и Сапфо были еще не утрачены, история любви Алкея к Сапфо не подвергалась никакому сомнению и была популярной темой в искусстве. В Британском музее хранится терракотовая тарелка с изображением Сапфо и Алкея; Сапфо сидит с лирой в руках, Алкей наклоняется к ней, трогая лиру правой рукой; оба беседуют или поют. В Мюнхене хранится ваза V в н. э.; на ней Сапфо и Алкей стоят рядом, в руках у них лиры, оба поют.
Алкей и Сапфо принадлежали «классу в классе» — оба родом из Митилен, оба аристократы, оба поэты. Естественно предположить, что сильный, мужественный воин-поэт был очарован поэтессой такой же сильной и импульсивной — но более утонченной и истинно женственной. К тому же, оценить талант Сапфо Алкей был в состоянии глубже прочих.
Сохранился фрагмент [38], который цитирует Аристотель, в подтверждение связи Алкея и Сапфо. Гермесианакт в «Списке вещей о любви», цитату из которого приводит Афиней, пишет: «Лесбиец Алкей сколько составил песен, воспевая с формингой желанную страсть, — ты знаешь. Певец пылал страстью к соловью [т.к. Сапфо], причиняя боль теосцу [т.е. вызывая ревность Анакреонта] изощренным красноречием песней».
Гермесианакт, однако, в этом же стихотворении допускает анахронизм, причисляя Анакреонта, который родился в 570-м до н.э., к поклонникам Сапфо, которая умерла в 572-м или 570-м. Что касается утверждения Аристотеля, еще Стефан Византийский утверждал, что Аристотель или ошибался, или просто следовал распространенной традиции приписывать этот фрагмент Алкею, и что сам фрагмент принадлежит именно Сапфо, вместе с ее же ответом. Аристотелю, однако, такие ошибки были не свойственны; к тому же двум его ученикам, Хамелеону и Дикеарху, принадлежат трактаты по Сапфо и Алкею, и, таким образом, у Аристотеля была особенная возможность ознакомиться с материалом жизни обоих поэтов.
В этих фрагментах, строки, приписываемые Алкею, написаны модифицированным сапфическим стихом (с добавлением анакрузы); строки, приписываемые Сапфо, написаны Алкеевой строфой. Эти два обстоятельства — достаточно веский аргумент в пользу представления о возможной связи Сапфо и Алкея.
Каллиграфия — © Stephanicus
Материалы сайта разрешается использовать в соответствии с лицензией GNU FDL